Токийская история любви

Уютный кадр. Само изображение — как смутное воспоминание, давно забытое, из того нежного детства, когда образы на экране — ещё только занятные картинки, складывающиеся в странные истории, не понять толком.

Теория говорит, что с течением времени тексты и их формы дополнительно семантизируются. Так и здесь наивное, в чём-то даже банальное название, набор визуальных приёмов, общая дешевизна кадра, создающих ту странную эстетику сериалов из 1990-х, общий наивный, простой тон истории оказываются чем-то поистине восхитительным, тем, за что глаз сразу цепляется, тем, что вызывает странное чувство, нежное чувство. Ведь только одна размыленность кадра, нечёткость изображения создают до боли приятное ощущение уюта и дарят тёплую ностальгию, столь редкую в своей наивной же естественности.

И сама рассказываемая история, снятая по манге госпожи Саймон Фуми-сан и выполненная в жанре дзёсей и/ли сейнен, является при этом чистым жанром романтической драмы, она замыкается в ней и живёт ею, её моделями и принципами. Повествование в сериале — словно смесь из моделей латиноамериканского много эпизодического ром кома с его искусственностью и намеренными случайностями (хотя здесь, конечно, в основе — мощная традиции «долгих историй» для манги и аниме — и раньше) и американского производственного ситкома с его вниманием к молодым, талантливым, харизматичным профессионалам, — которую поместили в пространство Токио на излёте эпохи экономического процветания и которая рассказывает о героях, полных энтузиазма и неуверенности, страха сделать больно другому и не проговариваемого чувства одиночества.

Ситуация любовного пятиугольника (три девушки и два парня, Акана Рика, Нагао Кандзи, или же Канти, Сэкигути Сатоми, Миками Кенити и Нагасаки Наоко) не оставляет надежды на то, что все окажутся счастливы, ведь всегда будет тот, кому придётся чувствовать боль. И в то же время эта любовная мука-игра создаёт постоянный цикл действий как неуверенных признаний и неуверенных расставаний в поисках простого даже не счастья, а уверенности в другом.

История в сериале словно идёт по кругу, топчется на месте, каждый эпизод делает шаг вперёд — резкий, неожиданный, а следующая серия будто совершает два шага назад (словно и не было той волнительной сцены в конце прошлой серии), но только для того чтобы снова удивить зрителя, чтобы ударить его посильнее. И так почти каждый эпизод превращается в поистине эмоциональное потрясение. Условный отказ от последствий прошлой серии способствует только тому, что последствия эти оказываются куда более болезненными, а завершение серии почти всегда — настоящая эмоциональная мука.

А иначе и быть не может. В этих взаимодействиях героев (среди которых — и друзья детства, и первая любовь, и сокурсница, и коллега по работе), в их постоянных ссорах, разговорах, дружеских беседах, пьянках и вечерних посиделках у кого-то дома ощущается особая близость, которая в свою очередь заставляет почувствовать и сильное напряжение. Всех их тянет друг к другу, они постоянно «натыкаются» друг на друга, жмутся, хотят почувствовать тепло, поддержку, именно что коснуться, обнять, почувствовать другого в своих объятиях, то есть заполнить пространство рядом, все они хотят быть с кем-то, найти того, кто тебе важен, дорог, который и любит тебя взаимно.

Несмотря на относительную свободу в вопросе и лёгкость его артикуляции, в какой-то мере не хватает телесности в сериале. Секс здесь подразумевается, не нарочито, вполне органично, но умалчивание его, его именно закадровое присутствие сегодня выглядит определённой стеснительностью, опять же неуверенностью. /Что-то схожее можно сказать и по поводу «Друзей»./ Общая манера историй из 1990-х была осторожна в попытках раздвинуть границы. Возможно, в версии истории от 2020 года аспект телесности как действие, как приём решён иначе.

И за этим поиском другого, близкого нельзя не почувствовать ощущение одиночества большого города, чувство потерянности, оторванности в самом одиноком мегаполисе мира.

Город постоянно сталкивает, испытывает героев. Опутанный сетью телефонных проводов, он уничтожает пространство между героями. Нет его, оттого и Токио предстаёт маленьким, сводящимся до нескольких адресов, чужим миром для простых, но болезненных драм, маленьких личных историй.

Историй, которые строятся на поэтике телефонных разговоров. Ожидания звонков и оставленные сообщения, пропущенные звонки и ночные разговоры, несколько фраз, чтобы договориться о встрече, и неловкое, тягостное молчание. Так герои привязаны к своим офисам, квартирам, маленьким комнаткам собственных миров, собственных страхов и переживаний. Так утверждается пространство между ними, пространство, которое нужно преодолеть, чтобы увидеть друг друга, обнять. И телефон, звонок становится первым шагом, возможностью для сближения при невозможности коснуться. И телефон становится очередным доказательством невозможности преодоления одиночества.

Живя жанром, рассказывая историю, чьи модели считываются мигом, сериал словно получает возможность говорить прямо и о простом же. Он рассказывает простую историю (оттого и название столь наивное, дешёвое, не претендующее на многое, но оказывающееся, кажется, наиболее точным), историю обычную, обычных людей как «одних из…», офисных работников, «» (сарариман), клерков из среднего класса, на которых обращена камера. (В начальных титрах есть кадры, где героев толком и не разглядеть сразу в толпе, они — её неотъемлемая часть). Вне иронии, без иронии сериал спокойно говорит о любви в большом городе, понятной каждому. Говорит — несмотря на всю наивность формы — серьёзно. И серьёзность эта подкупает, она работает. Оттого и восьмой эпизод становится невероятно для зрителя болезненным — от стольких сказанных и не сказанных ещё слов. Болезненность передаётся с экрана, сами действия героев заставляют (снова) вспомнить схожее у себя, схожую боль, которую причиняли тебе или же и особенно причинял другим ты (так точнее). Оттого и каждая серия, каждая сцена — как отзвук, как знакомое, как близкое.

И чувство живёт на экране — в простых же действиях. И с каждым эпизодом, с каждой сценой оно доказывает свою истинность, оголённость. Живая чувственность — как абсолют, как смысл, как та часть жизни, достойная поэзии и прозы, — в своей иррациональности врывается в жизнь героев. Требуя — искренне, не жалея себя — ответа, равного по силе, искренности и открытости, чувство меняет жизнь. Но врывается оно — чтобы исчезнуть, медленно иссякнуть — от долгого молчания и коротких разговоров, от неуверенности и страха. Исчезнет — не миновать боли, не почувствовать тоски, но останется память, останутся воспоминания, тёплые, от которых так же больно, но той болью, которую ни на что не променять. В этом и прелесть японских сюжетов: они говорят о том, что «после», о том щемящем чувстве утраченного, но которое — как память, как родное — уже не отнять, уже часть тебя. Тоска по случившемуся, по чувству, которое истлело, — согревает.

«Токийская история любви» — это пространство жанровой наглости и жанровой же нежности. История здесь живёт эмблематичной романтичностью, наивностью формата, но и простой искренностью, которая — как тёплый ночной вечер, как долгожданный ночной звонок, как касание дорогого тебе человека — греет сердце зрителя.

Рейтинг
( 5 оценок, среднее 5 из 5 )
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я даю согласие на обработку персональных данных и принимаю политику конфиденциальности.